Главная » Файлы » Светорада

Светорада Янтарная. Глава 2.
08.06.2009, 08:25

Ни одно большое имение в византийской провинции Оптиматы  не строилось без того, чтобы в нем не было собственной церкви. Была церковь и в богатом имении Оливий, расположенном на высоком берегу над взморьем. В особо торжественные дни сюда на богослужение приходило много окрестных жителей, а в обычные, как этот, дни здесь собиралась семья господина Ипатия Малеила, его домочадцы и слуги.

По окончании утренней литургии, когда иеромонах Пантелеймоновского монастыря Симватий, причастив хозяина и его людей, уже складывал священные сосуды в сумку, патрикий Ипатий вышел из часовни и неспешно двинулся вдоль колоннады усадьбы в сторону сада. На повороте он оглянулся на усыпанную цветным гравием аллею, прямо уходившую между рядов пальм к воротам. Какое-то время патрикий глядел на дорогу,  ожидая, когда же появится двуколка его возлюбленной Светорады, но, так и не дождавшись, направился к оливковым зарослям.

Там, под густой блестящей кроной деревьев, в прохладной тени виднелись мраморные колонны выполненной в античном стиле беседки. По окружности беседки на каменной скамье были разложены желтые замшевые подушки, а в центре стоял столик с выложенной мозаикой столешницей, на которую проследовавший за Ипатием слуга предупредительно поставил миску с творогом и высокий стеклянный кубок с сывороткой. Патрикий Ипатий посмотрел на еду едва ли не с отвращением. С некоторых пор его стали мучить боли в боку, и лекарь посоветовал ему по утрам есть творог. Ипатий же его терпеть не мог. Да вот умница Светорада додумалась добавлять в творожную массу немного сушеных абрикосов и меда, так что есть стало более-менее приятно. Она вообще у него золото — Светорада Золотая, Светорада Медовая, Светорада Янтарная, как прозвали ее тут, в Византии. Ипатий мысленно поблагодарил Бога и Его Пречистую Матерь за то, что они дали ему насладиться жизнью подле столь замечательной женщины.

Ипатий проглотил ложку творога, запил сывороткой и глубоко вздохнул. Ему шел уже пятьдесят первый год, он сильно сдал за последнее время и, хотя в свои лета казался достаточно крепким, особенно в сравнении с иными людьми его возраста, тем не менее понимал, что не такой муж должен был достаться такой молодой и полной жизни женщине, как русская княжна. Да и был ли он ей мужем? Ипатий справедливо надеялся, что однажды по закону обвенчается со Светорадой и тогда сможет отправить гонцов на ее родину, чтобы сообщить, что сестра смоленского правителя стала благородной патрикией в богохранимой Византии. Ах, его милой славяночке от этого была бы такая радость — получить весточку с берегов Днепра! Но не вышло. Ибо много лет назад, когда Ипатий был молод, он обвенчался с аристократкой Хионией из города Фессалоники. В то время этот брак для Ипатия считался очень выгодным. Хиония родила ему сына Варду, и он сумел возвыситься благодаря приданому жены. Однако с годами их отношения с Хионией совсем разладились, они все больше отдалялись друг от друга, пока наконец их семейная жизнь не превратилась в обременительную обязанность. Хиония была очень религиозна, супружескую близость едва терпела и, решив, что ее долг выполнен после рождения сына, полностью посвятила себя благотворительности. Пока не заболела проказой…

По византийским законам муж мог расторгнуть брак, если его супруга тяжело заболела и не способна выполнять супружеские обязанности. Тем не менее Ипатию не удалось получить развод. Поэтому русская княжна вот уже пять лет жила с ним на правах обычной сожительницы. Во грехе — так говорили об их союзе святые отцы Церкви.

Ипатий грустно вздохнул, отодвинул почти съеденный творог и утер платочком тонкие губы. Что ж, годы идут, а он по-прежнему остается полувдовцом из-за этой разлагающейся заживо покойницы Хионии и полусупругом, так как брак с любимой княжной все откладывается. Однако многие из его знакомых уже свыклись с тем, что его русская сожительница почти жена ему, уважают ее, особенно после того как Светорада приняла крещение и стала христианкой Ксантией. Ах, чего бы только Ипатий ни сделал для нее! Она ведь так добра к нему. Но не любит… Может, был миг, когда ему казалось, что в ее душе пробуждаются чувства, но потом он понял, что Светорада просто свыклась со своим положением и испытывает к нему лишь уважение и признательность. Он же любит ее всем сердцем. Но все чаще ощущает, как годы берут свое…

Признаться, для своего полувекового возраста Ипатий Малеил выглядел недурно. Он всегда держался с величием и достоинством, старался аккуратно и элегантно одеваться. Сейчас он был в легкой одежде — белой, чистой; одна пола собранного в красивые складки светлого плаща, расшитого темными узорами, закинута на левое плечо, правая рука голая. Худощавый (только в последнее время он стал немного сутулиться), с шапкой кучерявых волос, темных, хотя и обильно присыпанных сединой, с густыми, еще черными бровями, которые выделялись на тонком породистом лице, патрикий выглядел довольно привлекательно. Но под карими глазами стали набрякать мешки, резче обозначились морщины в уголках тонкогубого рта, заметнее проступили жилы на старческой шее, и все чаще ломят суставы и ощущается слабость. Однако Светорада никогда даже не намекала Ипатию, что ее что-то не устраивает, никогда не жаловалась на раздраженность или усталость. Всегда так заботлива, предупредительна, мила, всегда покорно предоставляет ему свое крепкое молодое тело… когда у него возникает желание. Правда, в последнее время это происходит не очень часто, ну да у проживших вместе пять лет супругов чувства не должны проявляться так же бурно, как ранее. Кроме того, в Византии излишние плотские желания считаются греховными. Но Светорада не была рождена христианкой, в ней живет неспокойный языческий дух, силы так и бурлят в ней, придавая его Янтарной госпоже столь пленительное очарование.

Ипатий никогда и ни в чем не ставил Светораде препоны. Хочется ей принимать гостей — на то ее воля. Не пожелала по жаре ехать на молебен в Пантелеймоновскую обитель — он тоже не едет. Не противится патрикий и в том случае, если бойкой Светораде вдруг вздумается устроить в имении Оливий танцы со здешними девушками или поехать кататься верхом на целый день. Ну а если ей желательно ранним утром покупаться в море — Ипатий и тут согласен отпускать ее. Хотя ни одна византийская матрона не решилась бы на подобные игры с волнами, а этой только дай поплавать. Наставница Дорофея всегда ворчит по поводу утренних купаний в одиночестве, боится чего-то. Но подле Светорады постоянно сильный раб древлянин, на его преданность и смелость можно положиться — он позаботится о ней, если что.

Ипатий опять посмотрел в сторону подъездной аллеи, невольно прислушался, но вместо жены (храни Бог, но он все равно считал Светораду-Ксантию супругой) увидел своего старшего брата Зенона, идущего вдоль розария. Важный придворный, препозит  императорского двора, он редко покидал Священный Палатий , но на этот раз все же приехал и теперь не дает Ипатию покоя, требуя его скорейшего возвращения в Константинополь.
Ипатий с молчаливой улыбкой взирал на своего сановитого брата-евнуха. В Византии был широко распространен обычай «посвящения» Богу одного (реже нескольких)  из сыновей, выражавшийся в оскоплении. Хотя оскопляли нередко и пленных, внебрачных сыновей или лиц, провинившихся перед властями. Но благородные евнухи почитались особо, считались чистыми людьми, не подверженными мирским страстям, и у них было больше возможностей возвыситься как на духовной стезе, так и на светском поприще. Вот и Зенон Малеил подвергся оскоплению, как более здоровый ребенок в семье. Потом их отец смог устроить старшего сына-евнуха на службу в Священный Палатий, где Зенон дослужился до весьма высокого поста. Он не жалел, что когда-то с ним проделали подобную операцию, к тому же византийское общество в целом видело в безбородых евнухах ангельские черты, а дворцовые евнухи традиционно облачались в белые одежды.

Завидев Ипатия, Зенон направился к нему в беседку. Придерживая длинную полу своей светлой далматики , он поднялся по округлым ступеням, сел, отдуваясь от жары. Как большинство евнухов, Зенон страдал от тучности, хотя и боролся с этим путем воздержания. Вот и сегодня он обошелся без трапезы и сейчас с грустью поглядел на опустошенную Ипатием тарелку из-под творога.

Братья Малеилы в чем-то были схожи — оба с выбеленными возрастом кучерявыми волосами и контрастировавшими с ними темными бровями, тонкими носами с горбинкой, кареглазые. Но насколько Ипатий с возрастом стал худощав, настолько Зенон сделался тучен, а его подрумяненные щеки обвисали, как у ожиревшей старухи.

— Тихо-то как, — первым начал разговор Зенон, перебирая в пухлых руках кипарисовые четки, которые свесил между колен. — Только пчелы жужжат.
— Они собирают для моей пасеки нектар с цветов, — чуть улыбнулся уголками рта Ипатий.

Зенон машинально кивнул и посмотрел на брата.

— Да, твоя пасека, твои виноградники, твои стада, твои оливковые рощи на склонах...
— Оливки — это идея Светорады. Она практичная женщина и считает, что персики и абрикосы быстро сходят, а правильно собранные и обработанные оливки хранятся весь год. К тому же цена на них никогда не падает.
— Она у тебя хорошая хозяйка, — согласно кивнув, заметил Зенон.
— Но все еще не жена мне.

В последних словах Ипатия слышался упрек, и Зенон чуть нахмурился. Он не лукавил, когда говорил, что делает все, чтобы помочь младшему брату развестись с Хионией, однако положение Ипатия, назначенного хлопотами Зенона при дворе на высокий пост миртаита , требовало от него безупречности во всем. То, что он был женат на прокаженной, не считалось грехом, а вот развод воспринимался как дело позорное. К тому же Хиония, ранее много жертвовавшая на богоугодные дела, проявлявшая заботу о нуждающихся и ухаживавшая за хворыми, почиталась святой женщиной… пока не заразилась. До сих пор мнение о ней оставалось высоким, люди поговаривали, что патрикий Ипатий попросту хочет отделаться от больной жены ради молоденькой блудницы. Поначалу разводу мешал тот факт, что Светорада язычница, а принять христианство княжна решилась не сразу. Сыграло свою роль и предосудительное отношение к повторным бракам. А еще Ипатию не повезло в том, что брачные вопросы в Византии сейчас считались едва ли не скандальными, и о них нежелательно было говорить. Нынешний патриарх Николай Мистик был особо строг на этот счет. Особенно из-за того, что сам правитель, император Лев Мудрый, стремился вступить в очередной брак — уже четвертый по счету. Так вышло, что все три его императрицы умерли молодыми, не успев подарить Льву наследника. Ныне во дворце на правах жены Льва жила его четвертая избранница — Зоя Карбонопсина, которая еще полгода назад родила базилевсу долгожданного сына. Но патриарх Николай считал этого ребенка незаконнорожденным и даже долгое время отказывался его крестить. Наконец младенца все же окрестили, дав ему имя Константин. Но отношение к порфирородному царевичу , как и к его матери, оставалось двояким, и венчать Зою со Львом отказывались, что стало поводом для страшного скандала. И как теперь, оправдывался Зенон, можно устроить семейную жизнь обычного патрикия, если даже божественный автократор  не в состоянии решить свои семейные дела?

— Но император сочувствует тебе, — сощурив глаза, сказал Зенон. Он взглянул на Ипатия и добавил: — Он даже расспрашивал меня о вас с княжной. Однако ты сам ведешь себя недопустимо, надолго покидая Константинополь и став в феме  Оптиматы едва ли не предводителем земельных магнатов. Сам знаешь, как строги императорские законы к тем, кто ищет возвышения на стороне. Это подозрительно.
— Но сельская жизнь в поместье дает мне неплохой доход, — заметил Ипатий.
— К тому же ты приумножаешь свое богатство торговлей, — презрительно скривив маленький рот, продолжил Зенон.

Ипатий промолчал. Да, он многие годы провел, занимаясь торговлей и разъезжая по стране, благодаря чему и разбогател. И теперь, когда, казалось бы, пора было успокоиться, он не хотел бросать столь успешно начатых дел. Некогда он был стратигом в Херсонесе в Таврике, куда и поныне отправляет суда. Там его закупщики приобретают у кочевников огромное количество бычьих кож, которые Ипатий через подставных лиц сбывает на рынках Константинополя. Конечно, нехорошо, если об этом и в самом деле узнают при дворе. Торговля для человека его ранга и положения считается позорным делом.

— Ты же знаешь, Зенон, что у нас со Светорадой хворый сын, — сказал он, и его глаза, устремленные куда-то в сторону, неожиданно потеплели. — Лекари советуют ему подольше жить в деревне. Вот это и удерживает меня в поместье.

Евнух проследил за взглядом младшего брата и увидел приближавшихся к ним по  вьющейся среди роз и миндаля дорожке две фигуры: миловидного мальчика и высокого священника, отца Симватия в черной рясе и кукуле. Они о чем-то оживленно разговаривали, а потом, завидев сидевших в беседке братьев Малеилов, направились к ним.

Ипатий с теплой улыбкой смотрел на Глеба, сына Светорады. Мальчику уже исполнилось восемь лет, он был высоким и красивым. Темноволосый, с ясными голубыми глазками, иконописными бровями, тонким прямым носом и ярким небольшим ртом, он просто расцветал в провинции, оживал, становился шаловливым. В городе же, особенно на исходе зимы, его начинал мучить сухой непрекращающийся кашель, в груди хрипело. Поэтому Ипатий и приобрел на имя Светорады-Ксантии это богатое поместье на высоком берегу в феме Оптиматы. Море тут не так близко, чтобы ощущалась сырость, воздух чист и сух, а теплая погода и солнце благотворно влияют на ребенка.

Ипатий был искренне привязан к Глебу, поэтому никому не говорил, что это не его сын. Для всех мальчик оставался их общим со Светорадой ребенком, родившимся в то время, когда Ипатий занимал пост херсонесского стратига. Однако сам Ипатий, вглядываясь в черты Глеба, все меньше сомневался в том, от кого понесла сына его прекрасная княжна. Ее жизненный путь был полон превратностей, и, хотя сама она никогда не говорила об этом, Ипатий догадывался, что ее некогда прошедшее в Смоленске обручение с Игорем Русским не прошло для княжны бесследно. Слишком ясно это проступало в облике Глеба, его глазах и бровях, в остром подбородке с ямочкой, в манере хмуриться или, наоборот, смеяться, откидывая назад голову. С возрастом Глеб все больше походил на князя Игоря Русского, черты которого, казалось бы, были уже позабыты Ипатием. Тем не менее внешняя схожесть с Игорем не мешала Ипатию всем сердцем любить этого ребенка.

Сейчас Глеб, опередив своего духовного наставника, легко взбежал на ступени беседки и, не смущаясь Зенона, прильнул к Ипатию.

— Отец, — иначе мальчик не называл сожителя своей матери, — авва  Симватий сказал мне, что у них в монастыре есть книга о великом базилевсе Юстиниане, который построил храм Святой Софии. Я хотел бы почитать ее, но авва Симватий говорит, что книгу не позволено выносить из обители. Отпустил бы ты меня, отец, а? Я поживу среди братии, почитаю сие о великом императоре ромеев Юстиниане.

Вот так всегда. Насколько Светорада в душе оставалась своевольной язычницей, настолько ее сын был привержен вере в Иисуса Христа. Ему бы только пожить в монастыре, ему бы молиться с монахами, вести спокойный и поучительный образ жизни… По мнению Ипатия, для слабого здоровьем ребенка было бы не худо сделать духовную карьеру, уйти в монастырь, чтобы вести там спокойное существование, к какому он был расположен. Что ждет его, такого слабенького и впечатлительного, в миру? А на духовной стезе этот одаренный и искренне верующий ребенок мог бы однажды высоко подняться. Но Светорада пока и слышать о подобном не желает. Что ж, время все расставит по местам. Пока же Ипатий не видел ничего худого в том, чтобы отпустить ребенка в Пантелеймоновский монастырь. Учитывая способности Глеба к учению, мальчик с удовольствием почитает сочинения Прокопия из Кесарии , писавшего о далеких днях правления Юстиниана. Ипатий сам некогда зачитывался этим трудом. И хотя сам он был не больно религиозен, а Евангелие, пусть и лежавшее у него в доме на почетном месте под иконами, открывалось крайне редко, он всегда поощрял пасынка в учении.

Ипатий только и спросил у отца Симватия, не рано ли мальчику читать столь своеобразное сочинение жившего пять веков назад историка? Но услышав, что авва Симватий лично проследит, какие главы будет просматривать мальчик, Ипатий соизволил согласиться. В конце концов, сегодня в его доме большой званый пир, Светорада будет занята его проведением, а монастырская братия позаботится о Глебе, да и его образованию это не помешает. К тому же Светорада всегда спокойна, когда ее сын с отцом Симватием. Ибо после того как она сменила несколько духовников, которых пугала своими вопросами о религии, им просто повезло, что ей встретился авва Симватий — человек весьма передовой по своим взглядам. Он считал, что главное — прийти к Богу, а уж потом религия наставит новообращенную на путь истинный. Так оно и получилось.

Когда священник и Глеб удалились, помалкивавший до этого Зенон неожиданно спросил:
— И этому ребенку ты готов оставить все свое наследство в обход вашего с Хионией сына Варды?

Брови Ипатия сурово сошлись на переносице.

— Варда глубоко оскорбил меня. Ты знаешь это, Зенон. Так что зря хлопочешь за него.
— Так уж и зря? — хитро сощурив свои заплывшие жиром глаза, спросил евнух.

Ипатий предпочел смолчать. Он хорошо знал Зенона и сразу уловил в голосе брата нотки, заставившие его заволноваться.

— Разве тебе не нравится Глеб, этот умный и ласковый ребенок, которого я люблю всей душой?

Зенон какое-то время молчал, перебирая зернышки четок. Потом сказал, что Глеб был бы ему вообще мил, будь он родным сыном Ипатия, в жилах которого текла бы кровь рода Малеилов.

Ипатий этого не ожидал. Повисла напряженная тишина. Стало так тихо, что Ипатий слышал, как в небе с писком носятся ласточки, уча своих птенцов первым полетам.

— С чего бы тебе так говорить, Зенон? — после паузы хрипло спросил Ипатий.
— Тебе известно имя некоего Феофилакта Заутца? — вопросом на вопрос отозвался евнух.

Ипатий нервно вздрогнул, а затем начал торопливо говорить, что это ничтожество Феофилакт после Ипатия был назначен стратигом Херсонеса. А Херсонес — место неспокойное. За несколько лет до назначения туда Ипатия херсониты даже посмели убить ставленника Константинополя. Поэтому в бытность Ипатия на посту херсонесского стратига ему пришлось приложить немало усилий, чтобы расположить неспокойный таврический город к Византии. И у него все вышло. Однако за короткое время пребывания там на посту стратига Феофилакта этот неразумный свел на нет почти все усилия своего предшественника. Только когда Феофилакта услали, удалось вновь настроить Херсонес на союз и подчинение Византии. И если это ничтожество Феофилакт Заутца что-то плетет насчет Ипатия и Глеба…

— Это тоже одна из причин, по которой тебе надо вернуться в Константинополь, — прервал пылкую речь брата Зенон. — Ибо Феофилакт происходит из рода Заутца, а это семейство, хоть и покрывшее себя позором заговора, все же родня императора. Вспомни, что вторая жена Льва Философа была одной из них. А Феофилакт слишком изворотлив, чтобы после своего позорного пребывания в Херсонесе не попытаться вновь возвыситься. И не забывай, что ему покровительствует сам патриарх Николай Мистик. Кстати, теперь Феофилакт ни много ни мало спальник покоев Зои Карбонопсины. Он приближен к высшим кругам, где всячески наговаривает на тебя, представляя человеком хитрым, независимым и властным. Так что если ты в ближайшее время не явишься к автократору, тебя могут причислить к заговорщикам.

Ипатий смолчал. Да, то, о чем рассказал ему брат, настораживало. Особенно теперь, когда ипостратиг  Андроник Дука восстал против императора Льва и, как поговаривают, готовит мятеж, чтобы самому заполучить трон. И конечно, всякий магнат, не спешащий пасть к ногам базилевса, демонстрируя верноподданнические чувства, может быть причислен к сторонникам мятежного ипостратига. А уж Феофилакт, ненавидящий Ипатия, словно тот был повинен в его неудачах в Херсонесе, как раз и мог выставить патрикия таким изменником.

Ипатий горестно опустил голову.

— Зенон, ты ведь знаешь, что мне претит все время ползать у ног императора, выпрашивая подачки. Мне противна даже мысль о том, чтобы примкнуть к сонму бездельников и лизоблюдов, живущих за счет руги  и проводящих дни в томительном бездействии…

Тут Ипатий осекся, поняв, что подобными словами он оскорбляет своего благодетеля-брата, столько сделавшего для него, но всю жизнь зависящего от настроения правителя. И он быстро перевел разговор на другое: дескать, неужели Феофилакт осмелился клеветать и на Глеба?

Зенон откинулся на подушки, тяжело дыша. Становилось так жарко, что даже в мраморной беседке, расположенной в тени раскидистых крон оливковых деревьев, нельзя было спастись от духоты.

— Феофилакт сообщает, что ты приобрел свою Светораду, когда та уже была с сыном, и что в Глебе столько же крови Малеилов, сколько родниковой воды в Понте Эвксинском.
— Ну допустим, некоторые родники бьют из скал и под побережьем, — начал вяло оправдываться Ипатий, но замолчал под взглядом брата. Тот, казалось, видел его насквозь. Ипатий не смел ему лгать. И тогда он стал говорить, что его сын от Хионии, Варда, всегда грубо и пренебрежительно вел себя с ним, а когда Ипатий привез Светораду, то он и вовсе попросту нахамил ему, обозвав старым развратником. Последняя их встреча вышла такой скандальной, что теперь Ипатий готов оставить все свое состояние и недвижимость сыну Светорады, а не жестокосердному, непочтительному Варде, который только и делает, что выказывает свое презрение и расстраивает родителя. В то же время Глеб всегда приветлив, ласков и искренне любит Ипатия, как отца родного.

Все это Ипатий говорил, не глядя на брата, пока тот не положил свою горячую влажную ладонь на его запястье.

— Успокойся. И послушай, что я скажу. Ты можешь сколько угодно говорить о своей любви к сыну Светорады, но тебе не изменить того, что есть: он чужой тебе по крови. А Варда — твой сын и мой племянник. И так уж вышло, что я, не имеющий потомства, хочу, чтобы он унаследовал и твое, и мое состояние, чтобы именно он стал продолжателем нашего рода. Зов крови превыше всего. А Варда не так уж плох, сколько бы ты на него ни гневался.
— Он зол на меня за Хионию, — не поднимая глаз, произнес Ипатий.
— Да, Варда рос с ней, и для нее он хороший сын. Он чтит ее род и даже называет себя Вардой Солунским, в честь города Фессалоники, откуда родом ее семья. Варда, как и многие, считает Хионию святой женщиной, а ее проказу — всего лишь испытанием Господним. Варда, между прочим, уверен, что ты предал его мать ради язычницы-девки. Но ведь ты слышал и ранее такие разговоры о себе, не так ли? Однако подумай о самом Варде. Он ушел из дома совсем мальчишкой, чтобы стать воином пограничных войск, и дослужился до высокого чина. А когда арабские пираты напали и разграбили Фессалоники, Варда проявил себя как герой и получил даже пост помощника градоначальника по обороне. Теперь он уже хартуларий  гарнизона в городе Ираклия . Кстати, прибывший в этот город на смотр войск брат и соправитель нашего императора кесарь Александр особо отметил его. Так что Варда вот-вот станет командиром веститоров.

Говоря все это, Зенон не мог не заметить, что глаза Ипатия заблестели при упоминании об успехах его родного сына. Но он все-таки сдержался. Сказал только:
— Хартуларий в Ираклии Понтийской? Хм. Как близко от нас. А мне не доложили, что кесарь Александр тут. И вообще, видит Бог, я удивлен, что брат нашего императора Александр решился наконец-то заняться делами, а не проводит время в праздном безделье.
— Ты не должен так отзываться о соправителе нашего божественного базилевса.

Но Ипатий лишь сказал, что если бы он раньше знал о пребывании Александра в феме Оптиматы, то непременно послал бы ему вестового с приглашением на пир в Оливий. А с кесарем, возможно, решился бы позвать и Варду. Хотя и тогда его мало порадовало бы, если бы Варда ответил на приглашение.

После этих слов Ипатий поднялся и пошел в сторону дома, откуда уже доносился голос Светорады. Надо же, за всеми этими разговорами он пропустил, когда она вернулась. А у них ведь в Оливии сегодня большой пир, на который приглашено немало гостей. Даже сановный Евстафий Агир, проэдр синклита , прибудет с супругой, а уж если сам глава сената проводит лето в провинции, то Ипатию необязательно бросать все дела тут, чтобы пасть перед троном императора.

О своем же сыне Варде Ипатий предпочел не думать. Это было больно…  Ипатию же хотелось думать о приятном.


Двойное окно с полукруглым верхом было изящно разделено посередине витой колонной. Причем весь проем богато оплетали гирлянды вьющихся растений, даря сумрак и прохладу в знойный день, затеняя покой, отчего свет в помещении отдавал зеленью, словно вода в бассейне с рыбками. Да и вообще все в этой комнате было зеленоватым: отделанные мрамором стены, пушистый ковер на полу, придвинутая к стене пышно убранная кровать с ниспадающими складками легкого, как газ, балдахина.

Таким же зеленоватым, словно покрытым мхом, было и круглое мягкое сиденье без спинки, на котором перед зеркалом сидела княжна Светорада. Вокруг суетились служанки: одна подавала душистые притирания, другая укладывала заплетенные в косы волосы в изящную прическу, третья расставляла перед княжной шкатулки с драгоценными украшениями, пытливо глядя на хозяйку, дабы подать то, что та выберет. Однако взгляд Светорады был отрешенным. То, что случилось с ней этим утром, все еще не шло из головы, вызывая потаенное волнение и трепет. Подумать только… Как это было безрассудно… и как прекрасно!

— Вы прикажете выбрать янтарь? — спросила, стараясь расшевелить непривычно задумчивую госпожу, наставница Дорофея. — К зеленому шелку он очень подойдет. И он ныне в такой цене! Даже не верится, что это всего-навсего застывшая смола, как уверяет благородный Ипатий. Но как великолепно! И так идет к вашим глазам, милая Ксантия!

Светорада машинально взяла свои длинные серьги из янтаря, быстро скользнув взглядом по лицу Дорофеи. Эта матрона вечно сует свой длинный нос куда не следует. Правда, ее положение при Светораде двусмысленно: как дальняя родственница Ипатия, которую он приблизил, когда ему понадобилось место ее старого дома в Константинополе для строительства собственного особняка, Дорофея получила право чувствовать себя полноправным членом семьи, но роль наставницы низводила ее до уровня зависящей от госпожи служанки. В голове княжны мелькнула мысль, что Дорофея не преминет сообщить Ипатию о случившемся, если, конечно, ей что-то известно. Вон как она пеняла Светораде за то, что та задержалась на море и не явилась на утреннее богослужение в церковь. И все же, если бы Дорофея видела хозяйку с молодым мужчиной на берегу, это бы повергло ее в такой шок, что она не лебезила бы сейчас. Другое дело — Силантий, верный Сила. Этот так лукаво поглядывал на Светораду, что было похоже, будто его тешили какие-то потаенные думы. Но он не выдаст. Древлянин по происхождению , некогда ставший добычей ловцов людей на Днепре, он прибыл в Константинополь в оковах. Наверняка Силу с его мощью и угрюмым взглядом ждали рудники, если бы как раз тогда Светораде не понадобился раб-охранник. Признав в этом пленнике русича, она решила купить его. Ибо здесь, в такой дали от Руси, уже не имело значения, к какому из присоединенных князем Олегом племен принадлежит славянин, — тут они все были земляками.

— Вас что-то волнует, прекрасная Ксантия? — не отставала от непривычно притихшей княжны Дорофея. Она смотрела на Светораду немного искоса, отчего ее худое лицо с длинным носом на фоне пляшущих зеленоватых теней казалось особенно неприятным.

Светорада вздохнула и приняла из рук одной из служанок позолоченную диадему, богато украшенную крупными светло-золотистыми каплями янтаря — как раз под цвет ее глаз. Служанки стали шумно восхищаться, называя хозяйку янтарной красавицей. Она сама невольно улыбнулась. Да, пусть, как утверждает Ипатий, янтарь — древняя смола, но в далекой от северных морей Византии он стоил неимоверно дорого и был как никогда в моде. Этот янтарный гарнитур Ипатий приобрел для нее еще в Херсонесе, здесь же, в Византии, он считался удивительной роскошью.

Светорада оглядела себя в полированном металле большого овального зеркала. Для сегодняшнего пира она надела бледно-зеленую столу  из легкого шелка, струившегося прямыми складками от горла до самого пола. Этот дивный византийский шелк был тонко расшит замысловатыми золотистыми узорами, повторяющими рисунок пальмовых листьев. По подолу и на обшлагах рукавов рисунок становился более плотным, богато мерцал, утяжеляя почти невесомый шелк. Ее плечи по обычаю были укрыты украшенным янтарем оплечьем из более плотной зеленой ткани, а длинные янтарные серьги почти ложились на него. Ну и диадема, удерживающая прическу, которую Светорада по обычаю замужних женщин должна была скрывать, однако, зная, как ее красят солнечно-золотистые волнистые волосы, она сейчас просто прикрыла их легкой сеткой с более тяжелыми золотыми шариками по краю. Такая роскошь… У самой Светорады захватило дух, когда она вновь бросила взгляд в зеркало. И не поверишь, что некогда она прошла через скитания и горе, познала неволю и тяжкий труд. Двадцать пять лет! А поглядеть — так ее красота только расцвела за эти годы в Византии, проведенные в покое, богатстве и неге. Личико Светорады осталось гладким и нежным, губы почти по-детски пунцовыми, черты лица совершенны, глаза блестят, а тело все такое же стройное — с прямой спиной и высокой грудью, с легкими длинными ногами. Правда, она, следуя здешней моде, скрывает свою фигуру под богатыми одеждами византийского кроя. Но тут уж так принято: тело, человеческая плоть — греховны и не должны привлекать внимания. Все дело в лице, в глазах, которые отражают душу. Однако для византийских женщин принято даже глаза держать опущенными долу, тем самым демонстрируя скромность и смирение. Но вот к этому Светорада уж никак не могла привыкнуть, ее манера вести себя с княжеским достоинством и всякому смело смотреть в глаза вызывала у ромеев оторопь… и восхищение. Ибо Светорада умела понравиться как манерами, так и умением расположить к себе — то ли неожиданно игривым взглядом, то ли приветливым вниманием.

И когда в ее комнату вошел Ипатий, чтобы проверить, готова ли жена к выходу, она встретила его ясной улыбкой и теплом своих янтарных переливающихся глаз. Может, была даже подчеркнуто приветлива и мила с ним, ибо в глубине души чувствовала вину. Ведь изменила же ему, такому верному, заботливому, влюбленному… Почитай мужу, что бы там ни думали византийцы об их долгом сожительстве. На Руси за измену мужу женщину могли забить до смерти камнями — если, конечно, знали об этом наверняка. Ипатий не должен заподозрить ничего такого. Пусть Светорада и поддалась страстному порыву, бросившему ее в объятия красивого незнакомца, пусть нежность и страсть сделали ее сегодня раскованной и бесстыдной наядой, но это ее тайна, она не признается в ней. Ибо это причинит Ипатию боль.

В честь приема гостей в Оливии Ипатий тоже принарядился. На нем была далматика сочного лилового цвета, оплечье мерцало драгоценными украшениями, а на переброшенной через плечо хламиде  из нежно-голубой парчи переливались вытканные серебристыми нитями лики святых. На поднявшуюся ему навстречу княжну он посмотрел с веселым восхищением, взял ее руки в свои.

— Янтарная!

В его голосе звучало гордое воодушевление, она же стала торопливо сообщать, что уже была в кухне, проверила, все ли было сделано, как она велела. Светорада умела прекрасно готовить, давала точные и подробные указания кухаркам, причем ее фантазия и умение сделать из обычного застолья некое представление создали ей славу непревзойденной хозяйки. А сегодня она велела приготовить не просто любимые в Византии яства, но и блюда иных народов, в среде которых ей пришлось побывать. Конечно, византийцы почитали мир вне Византии варварским, но если блюдо было умело приготовлено и подано, никто не откажется его попробовать. Однако главным украшением стола сегодня будет сваренный особым способом суп, который Светорада сама придумала, сама следила за его приготовлением, сама давала указания. Это было для нее своего рода творчеством, и она оживилась, подумав о том, какое впечатление на гостей произведет ее новая задумка.

Ипатий расцеловал ее в обе щеки:
— Я верю в твое мастерство изумительной хозяйки, моя княжна. Одно меня угнетает: из-за предписаний лекаря я мало что смогу попробовать из твоих яств. Но от твоего великолепного супа меня даже строгий патриарх не заставит отказаться.

Он почти по-отечески поцеловал ее в лоб под очельем янтарной диадемы. Прикрыл глаза, вдыхая ее запах, но когда она мягко отстранилась, едва смог сдержать вздох. Будь это богобоязненная ромейская женщина, он бы принял ее сдержанность за целомудрие. Однако Светорада была пылкой и смелой в любви, и он с горечью осознавал, что в последнее время она отдаляется от него. Или он от нее. Эх, годы, годы…

Категория: Светорада | Добавил: Lansovi
Просмотров: 2437 | Загрузок: 0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]